…Саднил оцарапанный локоть. Остывающий к вечеру камень неприятно холодил распластанное тело, и было совершенно очевидно, что еще через пару часов холод станет невыносим. С другой стороны, все равно вряд ли ему удастся продержаться еще пару часов. Руки уже занемели, и остается только гадать, когда сами собой разожмутся вцепившиеся в камень пальцы, и он полетит вниз, на каменный пляж у подножия стометровой скалы, на которую он за каким-то чертом полез.
Внизу черные точки отдыхающих постепенно расползались, как муравьи, спешащие в свой муравейник с закатом солнца. Сравнение с муравьями показалось ему довольно точным. Как бы ему хотелось стать таким же муравьем, спокойно ползти по набережной в свою ячейку, смешавшись с беззаботными насекомыми…
Ну и что он доказал? И главное, кому? Разве что, самому себе. А вообще, наверное, вопрос «кому» гораздо важнее, чем «что». Потому что человек – центр всего сущего. Он внезапно рассмеялся, и смех его одиноко улетел, унесенный внезапным порывом ветра. За те несколько десятков минут, что у него остались, он мог изобрести гениальную философскую идею, постичь смысл жизни или выдумать непромокаемый порох. Все это уже не имело ровным счетом никакого смысла. Все, что он придумает, останется с ним навсегда. В самом деле, несколько часов – это навсегда. Оказывается, иногда «навсегда» бывает очень недолгим. В сущности, между «навсегда» и «никогда» практически нет никакой разницы, почувствовал он, и ему как-то захотелось сохранить это ощущение понимания подольше.
Из-под ноги сорвался камушек и, уменьшаясь в размерах, понесся вниз. Он проводил его взглядом, стараясь слиться с камнем и предвосхитить тот полет, что вскорости предстоял ему самому, почувствовать, что чувствует устремившийся к земле булыжник и подготовиться к этому бесконечному падению. Камень растворился в сумерках еще до того, как достиг земли, и можно было постараться заставить себя поверить в то, что камень не упал, он так и летит, все время догоняя постоянно убегающую от него землю. Он недолго поиграл с этой мыслью, но потом он перестал в нее верить и бросил ее вниз, вслед за камнем, на уже почти пустой пляж.
Бросать мысли оказалось интересно, и он решил бросить еще одну. Самым подходящим кандидатом на роль выбрасываемого балласта оказалась мысль о Лене. Как и все остальное, Лена безусловно не имела уже никакого значения, но вот мысль о Лене… он перебил свои рассуждения. Действительно, как мало имеющих значений сущностей остались вокруг него. Имели значение замерзшие пальцы, шероховатый камень, подступающий холод. Небольшие выемки в скале, в которые ему удалось впиться носками, имели огромное значение. Он представил себя внизу, смотрящим на скалу в бинокль и внимательно разглядывающим выемки и бугорки. Безусловно, вопрос об их важности даже не пришел бы ему в голову. А сейчас он понимает, что нет вещи важнее на всем свете. Хотя… Так ли это важно, если вся их важность закончится весьма быстро? Они навсегда важны, и они же никогда не были важны. Он почувствовал удовлетворение от того, как он еще раз доказал тождественность «никогда» и «навсегда».
Ему захотелось сохранить это ощущение подольше, и он сказал это вслух, негромко, но веско: «Никогда это Навсегда». Звучало хорошо, и он продолжил: «Наша жизнь – это река, текущая из никогда в навсегда». Это ему понравилось уже не так сильно, и он замолчал.
Он подумал, что больше всего ему жалко того, что он не может обернуться и посмотреть на море и закат. Почему-то ему казалось, что если бы он только мог увидеть красный диск солнца, погружающийся за горизонт, он бы абсолютно и полностью примирился со своей судьбой и ближайшим будущим. Но так сильно отвернуться от скалы он не мог, и хотя порой ему думалось, что это было бы просто здорово – оторваться от скалы и прыгнуть вниз, лицом навстречу волнам, инстинкт самосохранения заставлял вжиматься в камень, и чем больше он об этом думал, тем сильнее сжимались пальцы.
Стало еще холоднее, и вдобавок ко всему усилился ветер, продувающий тонкую ткань футболки. Он прижался плотнее к скале, впечатывая в нее щеку, и услышал легкое потрескивание. Остывал нагретый за день камень. Потрескивание было удивительно мелодичным и каким-то даже монотонно-мурлыкающим, и он стал вслушиваться в него. Ему захотелось уснуть под колыбельную песню отдающей дневное тепло скалы, и упасть вниз во сне. Он понял, что больше не боится падения, и ему показалось, что это скала сказала ему что-то такое, что он не понял, но воспринял глубоко внутри себя.
Треск становился все громче и громче, превратился в рев, а потом где-то над ним раздался божественный глас, усиленный мегафоном:
- Ну что, альпинист? И как тебя сюда занесло? Держись за канат крепче, идиот! – и толстый канат, свисающий с зависшего в ночном небе вертолета, больно хлестнул его по плечу.